Учеба ни почем: Студенческий сайт
Учителя курят

В последние дни гражданской войны дезертировавший с фронта Инман решает пробираться домой, в городок Холодная Гора, к своей невесте. История любви на фоне войны за независимость. Снятый по роману 28 страница

Она взяла котелок за дужку и направилась к двери. Но прежде чем выйти, остановилась и добавила:

— Пора поменять ему повязку. Я побуду с ним немного. Так сказать, ненадолго отлучусь.

После того как Руби ушла, хижина показалась меньше, и стены ее давили. Ни Инман, ни Ада не могли придумать, о чем говорить. Мгновенно все предрассудки, запрещающие молодой женщине и мужчине оставаться наедине, нахлынули на них и вызвали чувство неловкости. Ада говорила себе, что Чарльстон, с его сонмом старых тетушек, усиленно вырабатывавших правила для молодых девиц, может быть, такое же нереальное место, имеющее косвенное отношение к миру, в которым она сейчас жила, как и Аркадия или остров, на который был сослан Просперо[35].

Инман, чтобы нарушить молчание, начал хвалить блюдо, приготовленное Адой, как будто он был на воскресном обеде. Но тут же остановился, почувствовав, что это глупо. Он был охвачен таким количеством разных желаний, что боялся, что все они выльются в мешанине слов, если он не закроет рот и не найдет лучшее направление своим мыслям.

Инман поднялся, подошел к своему мешку и, вытащив оттуда книгу Бартрэма, показал ее Аде, как будто она была доказательством чего-то. Книга, свернутая в трубку и перевязанная грязной бечевкой, не раз бывала то мокрой, то сухой, то снова мокрой и сейчас выглядела грязной и такой старой, словно содержала все собранные вместе знания погибшей цивилизации. Он рассказал ей, как эта книга помогала ему и поддерживала его в пути, как он читал ее по ночам у костра во время своих одиноких ночевок. Ада не была знакома с этой книгой, и Инман рассказал, что Бартрэм описывал именно ту часть мира, в которой они находятся, и все, что было в нем достойного внимания. По его мнению, эта книга чуть ли не священная и содержание ее так богато, что можно ткнуть пальцем наугад, прочитать всего лишь одно предложение и обязательно найти в нем пользу и наслаждение.

Чтобы доказать это, Инман развязал бечевку, и книга, свернутая рулоном, развернулась сама. Он приложил палец к началу предложения, которое, как обычно, начиналось с подъема на гору и продолжалось почти на всю страницу, и, когда стал читать его вслух, для него оказалось неожиданностью, что все оно будет о скрытом желании, и это было причиной того, что голос его ломался и лицо пылало. Вот что он прочел:

«Добравшись до вершины горы, мы наслаждались самым очаровательным видом: широко раскинувшиеся зеленые луга и земляничные поля; извилистая река, скользящая через них, приветствующая в своих разнообразных поворотах вздымающиеся зеленые, покрытые дерном холмы, украшенные коврами цветов и зарослями земляники с уже созревшими ягодами; стайки индеек, бродящих вокруг них; стада оленей, скачущих на лугах или бегущих через холмы; группы юных невинных девушек чероки: одни из них заняты сбором обильных ароматных ягод, другие уже наполнили корзины и лежат на траве в тени цветущих и ароматных естественных беседок из магнолий, азалий, филадельфусов, душистого каликантуса, сладкого желтого жасмина, небесно-голубой кустарниковой глицинии, раскрывших свою прелесть легко налетающему ветерку и купающих свои ветви в холодных быстрых струях реки; в то время как остальные девушки, более веселые и раскованные, уже собравшие землянику, весело гонялись за своими подружками, дразня их, пачкая их губы и щеки спелыми ягодами».



Закончив читать, он сидел в молчании. Ада спросила:

— И вся книга такая?

— Почти.

Единственное, что ему хотелось, — откинуться на постели из ветвей тсуги рядом с Адой, притянуть ее к себе, как Бартрэм, вероятно страстно желавший лежать с девушками под цветочными беседками. Но Инман только свернул трубкой книгу и положил ее в нишу рядом со старой деревянной чашей. А потом стал собирать посуду. Он составил миски одну на другую.

— Я пойду помою.

Он подошел к двери и оглянулся. Ада сидела неподвижно и смотрела в огонь. Инман прошел к ручью, присел на корточки на берегу и принялся чистить посуду песком, собирая его на дне черного ручья. Снегопад ничуть не стал меньше. Снег падал густо, и даже на валунах в ручье образовались высокие шапки. Инман выдыхал облачка пара сквозь эти хлопья и старался думать только о том, что он делает. Благодаря двенадцатичасовому сну и сытному ужину он пришел в себя, по крайней мере мог упорядочить свои мысли. Он понимал, что больше всего хочет освободиться от одиночества. Он слишком долго был одинок, он столько времени шел совсем один, что свыкся с одиночеством.

Он все еще чувствовал прикосновение ладоней Ады к своему животу и спине. И когда он сидел на корточках там, в темноте Холодной горы, это любовное прикосновение казалось словно ключом к жизни на земле. Какие бы слова он ни придумывал, они не шли ни в какое сравнение с этим прикосновением.

Инман вернулся в хижину с мыслью подойти к Аде и положить одну руку ей на шею, а другую на талию, прижать ее к себе и таким образом дать ей знать о своих желаниях. Но когда он поставил дверь на место, его охватило тепло очага, и пальцы не повиновались ему. Они покраснели от песка, окостенели от холодной воды, замерзли и стали словно клешни голубых крабов, которых он видел во время своего вынужденного путешествия по побережью, — кошмарные создания, которые махали своим зазубренным оружием, угрожая всему миру и даже своим собратьям. Он посмотрел на тарелки и ложки, котелок и сковородку и заметил, что они по-прежнему покрыты белой пленкой застывшего жира. Так что его усилия были напрасны, и он мог бы с таким же успехом остаться в хижине и положить посуду в очаг, чтобы остатки жира прогорели на углях.

Ада взглянула на него снизу вверх, и он заметил, как она вздохнула, а потом отвернулась. Он понял по выражению ее лица, что ей понадобилось собрать все свое мужество, когда она заключила его между своим ладонями, чтобы так прикоснуться к нему. Она никогда бы раньше не решилась на такое интимное прикосновение. Он знал это. Ада проделала свой путь к такой жизни, где преобладает порядок вещей, абсолютно отличающийся от того, который она всегда знала. Но именно он написал ей в августе те слова, и сейчас на нем лежал тяжкий груз — найти способ сказать то, что он должен сказать.

Инман поставил посуду на пол у очага и подошел к ней. Он сел позади нее, потер ладони одну о другую, а потом провел по своим бедрам. Он сунул ладони под мышки, чтобы согреть их, затем протянул руки к очагу, положив кисти на плечи Ады.

— Вы писали мне, когда я был в госпитале? — спросил он.

— Несколько писем. Два летом и короткую записку осенью. Но я не знала, оставались ли вы еще в госпитале. Так что два письма я послала в Виргинию.

— Они не дошли до меня. Расскажите, о чем они были.

Ада пересказала письма, хотя и не в том порядке, в котором они были написаны. Она передавала их содержание так, как если бы она писала эти письма сейчас. Это был случай, который редко представляется в жизни, — переписать кусочек прошлого, и она воспользовалась им наилучшим образом. В исправленном виде эти письма были более приятными для них обоих, чем оригиналы. Они больше передавали подробностей ее жизни, были более страстными в чувствах, более определенными и прямыми в выражениях. Совершенно другими. Про записку, правда, она ничего не сказала.

— Хотел бы я получить эти письма, — вздохнул Инман, когда она закончила. Он начал было говорить, что они облегчили бы тяжелые дни, но рассказывать сейчас о госпитале не хотелось.

Инман держал руки в тепле очага и подсчитывал зимы, в течение которых тот оставался темным и холодным.

— Двадцать шесть лет прошло с тех пор, как огонь горел здесь в последний раз.

Это дало тему для разговора. Им стало легко вместе, и они разговорились, как разговаривают люди на руинах прошлого, с неизбежным чувством, что они здесь ненадолго, а до них, много лет назад, шла другая жизнь. Они воображали огонь, который горел в очаге, и тех, кто сидел возле него. Семья индейцев чероки — мать, отец, дети, старая бабушка. Каждому из них они придумывали особенности характера, трагические или комические, в зависимости от истории, которую они рассказывали. Инман сделал одного парня похожим на Пловца, странным и таинственным. Им доставляло удовольствие сочинять жизнь людей из этой воображаемой семьи, и эта жизнь в их пересказе была более полной, чем если бы те люди действительно существовали. В этих историях Ада и Инман предупреждали их о конце их мира. И хотя каждое поколение утверждает, что мир ненадежен, что он на краю пропасти, тем не менее Ада и Инман сомневались, оправдывалось ли когда-либо раньше, в старые времена, это ощущение конца света так же, как оно оправдалось двадцать шесть лет назад. Страхи этих людей полностью осуществились. Хотя они и спрятались здесь, в этой лощине, более широкий мир настиг их и обрушился на них всей своей тяжестью.

Закончив, они сидели тихо некоторое время, чувствуя беспокойство оттого, что они занимают то пространство, где шла другая жизнь, которая исчезла навсегда.

Потом Инман рассказал Аде, как он всю дорогу домой думал о своей надежде, о том, что она примет его и выйдет за него замуж. У него это постоянно было в мыслях, снилось ему. Но сейчас, сказал Инман, он не смеет просить ее связывать себя с ним. Слишком опустошенным человеком он стал.

— Я разрушен и не подлежу восстановлению — вот чего я боюсь. А если это так, то со временем мы оба будем несчастны.

Ада повернулась и посмотрела на него через плечо. В тепле хижины он расстегнул ворот рубашки, на шее был виден большой белый рубец. Как, впрочем, и другие раны — в выражении лица, в его глазах, которые он прятал от ее взгляда.

Ада подумала о том, что в природе можно найти любое лекарство. Каждый укромный уголок, каждая щель заполнена целебным снадобьем и укрепляющим средством, чтобы залечить раны, полученные от внешнего мира. Даже глубоко скрытый в земле корень, даже паутина служат для этого. А у человека есть дух, поднимающийся изнутри для того, чтобы затянуть поверхность ран и образовать крепкий рубец. Хотя в любом случае нужно приложить усилия, потому что никакие лекарства не помогут, если в них сомневаться. По крайней мере, так говорила Руби.

Наконец, не глядя на него. Ада сказала:

— Я знаю, что люди могут излечиться от этого. Может быть, не все, но некоторые даже быстрее, чем остальные. Кто-то из них обязательно поправится. Я не понимаю, почему бы вам не быть в их числе.

— Почему бы и мне? — спросил Инман, словно для того, чтобы испытать эту мысль.

Он убрал руки от очага, прикоснулся кончиками пальцев к лицу, чтобы проверить, не холодны ли они еще, как кончики сосулек. К своему удивлению, он обнаружил, что пальцы теплые. Теперь они не ощущались так, словно были сделаны из металла. Инман прикоснулся к темным волосам Ады, которые свободно падали на ее спину, и собрал их в толстый пучок. Он поднял этот пучок и кончиками пальцев другой руки погладил впадинку на ее шее между едва видимыми мышцами, которые тянулись к ее плечам, прикоснулся к красивым завиткам волос. Он наклонился и прижался губами к этой впадинке. Инман снова опустил волосы ей на спину, поцеловал ее в макушку и ощутил знакомый запах ее волос. Он отклонился назад и притянул ее к себе, ее талию к своему животу, ее плечи к своей груди.

Она пристроила голову под его подбородком, и он почувствовал тяжесть ее тела. Он крепко прижал ее к себе, и слова полились непроизвольно, без всякого усилия с его стороны. Он рассказал о том, как увидел ее в первый раз, когда она сидела на церковной скамье, как смотрел на ее шею сзади. О чувстве, которое не оставляло его с тех пор. Он говорил о том, как много лет разделяют тот день и этот. Бессмысленно думать, как можно было бы провести эти годы, так как он провел их хуже некуда. Теперь их уже не воротишь. Можно бесконечно горевать о потерянном времени и о том, чего не успел сделать. Об умерших, о том, что потерял сам себя. Но как говорит мудрость всех эпох, мы совершаем поступки не для того, чтобы горевать и горевать о них. Древние мудрецы знали, что говорили, — можно убиваться до разрыва сердца и в конце концов все равно останешься таким, какой есть. И как бы сильно ни горевал, ничего не изменится. И то, что потерял, не возвратится. Останутся только шрамы, отмечающие пустоту. Можно выбрать — продолжать жить или нет. Но если продолжать, то все равно придется нести свои шрамы на себе. И все же в течение всех этих лет он только и думал о том, чтобы поцеловать ее в шею, в эту ложбинку, и сейчас это желание осуществилось. Он считал, что в таком полном исполнении желания, которое долго откладывалось, есть своего рода искупление.

Ада не помнила то воскресенье так подробно, оно было для нее одним из многих. Ничего не сохранилось у нее в памяти о том дне, что она могла бы добавить к его воспоминанию, чтобы разделить его с ним. Но она знала, что Инман рассказал ей об этом, чтобы по-своему возместить ее прикосновение к нему, когда он вошел в хижину. Она отвела назад руку, собрала волосы в пучок и приподняла их над шеей. Потом чуть склонила голову.

— Поцелуй снова, — сказала она.

Но прежде чем Инман успел сделать это, послышался звук отставляемой в сторону двери. К тому времени, когда Руби протиснулась в хижину, Ада уже сидела прямо и ее волосы лежали на плечах. Руби заметила их неловкость и то, как странно Инман сидит позади Ады.

— Может, мне выйти и кашлянуть? — спросила она.

Никто ей не ответил. Руби поставила на место дверь, стряхнула снег со своего пальто и обила шляпу о колено.

— Жар у него стал поменьше, — сообщила она. — Но это ни о чем не говорит. Горячка снова может вернуться.

Руби посмотрела на Инмана и сказала:

— Я срезала ветки и сделала более подходящую постель, вместо того сложенного одеяла. — Помолчала, потом добавила: — Думаю, кое-кто может ею воспользоваться.

Ада подняла палку, помешала в очаге, а потом бросила в огонь.

— Можете идти, — сказала она Инману. — Я знаю, вы устали.

Но, несмотря на усталость, Инман заснул с трудом. Стоброд храпел и бормотал обрывки строк из какой-то дурацкой песни, которые, насколько Инман мог разобрать, были примерно такие: «Чем выше заберется павиан, тем лучше будет виден его йа-та-дада-ла-та-ди-дам». Инман слышал, что мужчины, когда они погружены во тьму, вызванную серьезной раной, что только не говорят в бреду — от молитв до ругательств. Но эти слова могли бы получить приз за глупость.

Когда Стоброд замолкал и наступала тишина, Инман старался решить, какую часть вечера можно было считать наиболее приятной. Когда Ада положила руку на его живот или когда произнесла те слова, перед тем как Руби открыла дверь. Он все старался выбрать, пока не забылся сном.

Ада тоже долго лежала без сна. Ее одолевали беспокойные мысли. Она думала о том, что Инман выглядит намного старше, хотя прошло всего четыре года, и он такой худой, мрачный и замкнутый. И тут же у нее мелькнула мысль, что и она потеряла свою красоту и стала загорелой, жилистой и грубой. Затем она подумала о том, что вот живешь день за днем и со временем становишься кем-то еще, твое предыдущее «я» становится как близкий родственник, как сестра или брат, которые разделяют с тобой твое прошлое. Но другой человек — другая жизнь. Определенно ни она, ни Инман не остались такими же, какими были в прошлом. И она считала, что, возможно, они ей больше нравятся именно такими, какими стали сейчас.

Руби крутилась на своей постели, то затихая, то снова поворачиваясь. Она села и расстроенно вздохнула.

— Мне никак не заснуть, — прошептала Руби. — Я знаю, что ты тоже не спишь и у тебя любовные мысли.

— Да, я не сплю.

— А я не могу заснуть, потому что думаю о том, что мне делать с ним, если он останется жить.

— С Инманом? — спросила Ада.

— С папой. Рана, похоже, будет заживать медленно. И я его хорошо знаю, он будет очень долго валяться в постели. Не могу придумать, что с ним делать.

— Мы возьмем его в дом и будем ухаживать за ним. Его никто не будет искать в ближайшее время. А эта война должна когда-то закончиться.

— Я очень тебе обязана.

— Раньше ты никогда никому не была обязана, и я не хочу быть первой. Это просто благодарность тебе.

— Тебе тоже.

Руби затихла и помолчала, потом снова заговорила:

— Когда я была маленькой и оставалась одна в хижине, много раз мне хотелось взять его скрипку, забраться на скалу и бросить вниз, чтобы ветер унес ее прочь. Я мысленно наблюдала, как она улетает, пока от нее не остается одно лишь пятнышко, и потом я думала о том, с каким приятным звуком она разобьется на мелкие кусочки, когда упадет на речные камни.

Утро следующего дня выдалось серым, стало еще холоднее. Снег больше не сыпал с неба крупными хлопьями — он сеялся тихо и красиво, словно мука, падающая из мельничных жерновов. Они все спали долго. Потом Инман позавтракал в хижине у Ады и Руби бульоном из индейки и кусочками мяса.

Поздним утром, накормив и напоив коня, Ада и Инман вместе отправились на охоту. Они надеялись убить еще индеек или, если повезет, оленя. Они поднимались вверх по склону холма, но не обнаружили никакого движения в лесу, не было даже следов на глубоком снегу. Ада и Инман сначала шли среди каштанов, миновали еловый лес, вышли на вершину хребта и двинулись вдоль по нему, следуя всем его изгибам. По-прежнему не видно было никакой дичи, кроме белок, прыгающих высоко среди еловых веток. Даже если убить одну, это дало бы серого мяса на один укус, так что они решили не тратить заряд.

Со временем они подошли к плоскому камню, выходившему на поверхность у обрыва. Инман смахнул с него снег, и они сели на него, скрестив ноги, лицом друг к другу, колени к коленям, натянув подстилку, которая была у Инмана в мешке сверху, так, что она касалась их макушек. Свет, проходивший через ткань, был коричневым и темным. Инман доставал грецкие орехи из мешка и, положив на камень, разбивал их ударом кулака; они вынимали мякоть из скорлупы и ели. Потом он положил руки на плечи Ады, наклонился и коснулся лбом ее лба. Только звук падающего на ткань снега нарушал тишину, но спустя некоторое время Ада заговорила.

Ей хотелось рассказать, как она стала такой, какой была сейчас. Теперь они оба стали совсем другими. Он должен знать это. Она рассказала о смерти Монро, о том, как она увидела его мокрое лицо, усыпанное листиками кизила. Она рассказала Инману о своем решении не возвращаться в Чарльстон, о том лете, которое провела одна, а потом все о Руби. О погоде, животных и растениях и обо всем, что она начала понимать. Все в природе имеет определенную форму. Можно построить свою жизнь, наблюдая за природой. Не выразить словами, как она скучает по Монро. Ада рассказала много хорошего о нем, но сказала и другое: он старался оставить ее ребенком, и ему в большей степени это удалось, поскольку она почти не противилась его воле.

— И кое-что тебе необходимо знать о Руби, — добавила Ада. — Что бы ни произошло между нами, я хочу, чтобы она оставалась в лощине Блэка столько, сколько захочет. Если она никогда не покинет ее, я буду только рада, а если покинет, я буду горевать.

— Вопрос в том, сможет ли она терпеть меня рядом с тобой, — сказал Инман.

— Думаю, сможет. Если ты поймешь, что она не служанка и не наемная работница. Она моя подруга. Она не терпит приказов и ни за кем не выносит ночной горшок.

Они продолжили охоту, пройдя вниз по холму в сырую болотистую низину, где стоял сильный запах галакса в тех местах, где он рос, и спускаясь все ниже через разбросанные заросли переплетенного лавра к узкому ручью. Они обходили поваленные ветром тсуги, во всю длину растянувшиеся на земле. Круглые пластины земли на корнях торчали, словно фронтоны, и зажатые в корнях камни, размером больше бочонка из-под виски, оказались подняты на много футов над землей. В низине, под тополем, таким огромным, что его ствол едва могли обхватить, взявшись за руки, пять человек, Ада обнаружила заросли желтокорня; их можно было распознать по засохшим листьям там, где они пробивались через тонкий слой снега.

— Руби нужен желтокорень для отца, — сказала Ада.

Она встала на колени и стала выкапывать растения руками. Инман стоял и наблюдал за ней. Сцена была незамысловатой. Просто женщина копает землю, высокий человек стоит в ожидании и смотрит на нее. Такое могло случиться в любом месте и в любое время. Только по их одежде можно было определить эпоху, в которой это происходило. Ада, отряхнув землю с бледных корней, положила их в карман. Поднявшись с колен, она вдруг натолкнулась взглядом на стрелу в стволе тополя. Вначале Ада приняла ее за сломанную ветку, так как от стрелы осталась только средняя часть без оперения. Древко почти сгнило, но все еще держалось у наконечника, плотно привязанного к нему сухожилием. Серый кремниевый наконечник, гладко обточенный. Такой совершенный в своей симметричной форме, какой только может быть вещь, сделанная руками человека. Он вошел почти на дюйм в дерево, древесина которого, обрастая вокруг него, имела заметный рубец. Но остаток наконечника торчал наружу, так что было видно, какой он широкий и длинный. Не то что на маленькой стреле для охоты на птиц. Ада показала пальцем на остаток стрелы, чтобы привлечь внимание Инмана.

— Стрела для охоты на оленя, — сказал Инман. — Или на человека.

Он смочил языком кончик большого пальца и провел им по торчащему снаружи заостренному краю наконечника, как обычно проверяют, хорошо ли заточен карманный нож.

— Им еще можно порезаться, — сказал он.

Во время работы в поле Ада и Руби обнаружили в земле несколько наконечников от стрел на птиц и кремниевых скребков, но эта стрела казалась Аде какой-то другой, словно бы живой из-за того, что она торчала из ствола дерева в лесу. Ада отступила назад и посмотрела на нее издали. В конечном счете это была такая маленькая вещица. Выстрел, сделанный сотни лет назад и не попавший в цель. Может быть, больше. Очень давно. Или не так давно, смотря как вести отсчет Она шагнула к дереву, положила палец на кончик древка и покачала его — сидит крепко.

Можно было бы прикрепить эту стрелу к картону и вставить в рамку, как реликвию, кусочек другого мира; Ада любила иногда делать такие экспонаты. Она воспринимала стрелу как объект, уже числящийся среди других найденных ею вещей.

Но Инман видел ее совсем иначе. Он сказал:

— Кто-то остался голодным, — затем подумал: «Из-за чего случился промах? Не хватило мастерства? Из-за волнения? Стрелу снесло ветром? Плохо было видно?» — Нужно запомнить это место, — произнес он вслух.

И Инман продолжил свою мысль: они снова придут сюда в конце своей жизни, чтобы проверить, насколько прогнило древко стрелы, много ли зеленой древесины тополя наросло вокруг наконечника. Он обрисовал будущую сцену: они с Адой, согбенные и седые, приведут детей к этому дереву; это произойдет в механическом мире будущего, основные черты которого он даже не мог вообразить. К тому времени древка уже не будет, оно отпадет. А тополь будет стоять все такой же крепкий, разросшийся настолько, что полностью поглотит кремень. Ничего не останется от этой стрелы, кроме круглого рубца в коре.

Инман не представлял, чьи это будут дети, но они будут восторженно наблюдать, как два старика разрезают мягкую кору тополя, выковыривают свежую древесину, и затем вдруг перед ними появится, словно по волшебству, кремниевый наконечник. Маленькое произведение искусства, созданное с чистыми намерениями — вот как Инман охарактеризовал его. И хотя Ада не совсем представляла такое отдаленное время, она мысленно видела удивление на детских лицах.

— Индейцы, — сказала она, подхватив рассказ Инмана. — Старики просто скажут детям: «Индейцы».

Инман и Ада вернулись в деревню без добычи. Они принесли с прогулки только желтокорень и хворост. Они тащили за собой большие ветки от каштана и поменьше от кедра, которые оставляли на снегу извилистые линии. Руби была в хижине, она сидела рядом со Стобродом. Тот очнулся и, кажется, узнал Руби и Аду, но испугался, увидев Инмана.

— Кто этот большой темный человек? — спросил он.

Инман прошел к его постели и присел на корточки, наклонившись над Стобродом. Он сказал:

— Я давал тебе воды. Не бойся меня. Стоброд пробормотал:

— Ладно.

Руби смочила тряпку и протерла его лицо, а он сопротивлялся, как ребенок. Она измельчила желтокорень и затолкала кашицу в рану, а другую часть заварила и сделала питье. Выпив его, Стоброд тут же заснул.

Ада взглянула на Инмана. У него было такое усталое лицо. Она сказала:

— Я считаю, что ты тоже должен поспать.

— Разбуди меня, когда стемнеет, — сказал Инман.

Он вышел, и, пока дверь была открыта, Ада и Руби могли видеть падающий позади него густой снег. Слышно было, как он ломал ветки. Вскоре Инман снова появился в проеме двери. Он прошел к очагу и свалил на пол охапку хвороста, а потом ушел. Они разожгли огонь и долго сидели, прислонившись спиной к стене хижины и закутавшись в одеяло.

Ада попросила:

— Расскажи, что мы будем делать, когда настанет тепло. Что нужно, чтобы привести усадьбу в порядок?

Руби взяла палку и нарисовала на земляном полу карту долины Блэка. Она изобразила дорогу, дом и конюшню, начертила поля, лесистые участки, яблоневый сад. Затем она сказала, что мечтает об изобилии и знает, как этого добиться. Нужно купить упряжку мулов. Очистить старые поля от амброзии и сумаха. Разбить новые огороды. Разработать еще немного целины. Вырастить столько кукурузы и пшеницы, чтобы хватило для выпечки хлеба. Расширить сад. Построить приличное хранилище для овощей и еще одно для яблок. Потребуются многие годы работы. Но однажды они увидят, что их поля приносят обильные плоды. Увидят кур, клюющих зерно на заднем дворе, коров, пасущихся на пастбище, свиней, кормящихся на склоне холма. Свиней будет много, так что они их разделят на два стада: свиней на бекон — длинноногих и поджарых, и свиней для ветчинных окороков — в два раза толще, у которых животы волочатся по земле. Окорока и боковые части туши для бекона будут висеть, заполняя всю коптильню, и сковорода с топленым жиром всегда будет стоять на плите. Яблоки наполнят хранилище доверху, все полки будут забиты горшками с маринованными овощами. Полно всего.

— Любо-дорого посмотреть, — порадовалась Ада.

Руби стерла рукой карту. Они сидели тихо, вскоре Руби привалилась плечом к плечу Ады и задремала, утомленная работой своего воображения. Ада сидела и смотрела на огонь, считала его щелчки и шипение, а потом падающие угольки. Она ощущала сладковатый запах дыма и подумала, что высшим мастерством в постижении деталей этого мира будет способность определить вид дерева по запаху его дыма. Такое умение могло бы сделать счастливым достигшего его мастера. Но приходится учиться и менее приятным вещам. Тем, которые причиняют вред другим и в конечном счете тебе самой.

Когда Руби проснулась, наступил вечер, почти совсем стемнело. Она села, моргая, потерла ладонями лицо и зевнула. Затем подошла к Стоброду и коснулась рукой его лица и лба, потом откинула одеяло и осмотрела его рану.

— У него снова жар, — сказала она. — Думаю, сегодня ночью станет ясно, выживет он или умрет. Я останусь с ним.

Ада подошла к Стоброду и приложила ладонь к его лбу, но не почувствовала никакой разницы по сравнению с прошлым разом, когда она клала руку на его лоб. Она взглянула на Руби, но та отвела взгляд.

— Я чувствую, что его нельзя оставлять сегодня ночью, — сказала Руби.

Было уже темно, когда Ада прошла по берегу ручья к другой хижине. Снег падал красивыми крупными снежинками. Тот, что лежал на земле, был так глубок, что она вынуждена была идти, неуклюже переваливаясь и высоко поднимая колени, даже тогда, когда попадала в старые следы. Снег удерживал свет, льющийся сквозь облака, так что казалось, будто земля ровно светится изнутри, словно слюдяной фонарь. Ада тихо открыла дверь и вошла. Инман спал. Огонь в очаге едва теплился. Перед очагом Ада увидела его вещи, разложенные для просушки, словно экспонаты в музее, как будто каждый из этих предметов нуждался в пространстве вокруг, которое должно было подчеркнуть его истинное значение и дать возможность оценить его должным образом. Одежда, башмаки, шляпа, мешок для провизии, заплечный мешок, принадлежности для приготовления пищи, нож в ножнах и огромный отталкивающий револьвер с сопутствующими частями: шомпол, капсюль, боек ударника, заряды, пыжи, порох и крупная дробь для нижнего ствола. Чтобы довершить выставку, нужно было взять книгу Бартрэма с полки в нише и положить рядом с револьвером. И поставить белую табличку, чтобы обозначить то, что видишь перед собой: «Экипировка дезертира».

Ада сняла пальто, положила три кедровые ветки в очаг и подула на угли. Затем она подошла к Инману и встала возле него на колени. Он лежал лицом к стене. Ложе из веток тсуги издавало резкий и чистый запах от иголок, которые нагрелись от тепла его тела. Она коснулась его брови, откинула назад его волосы, пробежала кончиками пальцев по векам, скулам, носу, губам, заросшему щетиной подбородку. Ада оттянула край одеяла и обнаружила, что он лежит без рубашки. Она прижала ладонь к его шее сбоку, к плотному рубцу, затянувшему рану. Потом провела рукой по его плечу и сжала его.

Инман никак не мог очнуться от сна. Он повернулся, посмотрел на нее и, кажется, понял ее намерение, но потом, очевидно непроизвольно, его глаза закрылись и он снова заснул.

Они находились в таком невероятно уединенном месте, что лежать рядом, тесно прижавшись друг к другу, казалось единственным лекарством от одиночества. Желание лечь к нему пронеслось в голове Ады. Затем, как листья, зашевелившиеся под дуновением ветра, что-то сродни паники затрепетало у нее внутри. Но она отмела прочь все страхи, встала и принялась развязывать пояс и расстегивать длинный ряд пуговиц на своих бриджах.

Дата добавления: 2015-08-29; просмотров: 2 | Нарушение авторских прав

Карта сайта
00889127.html
00889137.html
00889147.html
00889157.html
00889167.html
00889177.html
00889187.html
00889197.html